По мере ускорения научно-технического прогресса и ритма социального развития, по мере модернизации, набирающей обороты, все столь же стремительно мельчает. Ницше, объявив о «смерти Бога», решил, что это слишком большой масштаб для окружающего его человечества, и поправился – «Сумерки идолов», «сумерки божков», а не «сумерки богов» как у Вагнера. Игра слов «Götterdämmerung» (торжественно) – «Götzendämmerung» (насмешливо).

В XXI веке и это оказалось слишком – «идол» звучит слишком возвышено, слишком классически. Надо взять что-то помельче. Идолы – ценности – разрушены. Кто еще может стать жертвой безудержного движения цивилизации вперед и вперед, к новым открытиям и новой свободе? Новые философы (Глюксман и Леви) попробовали провозгласить «смерть человека», развивая идею Ролана Барта о «смерти автора». Но сами эти философы постепенно превратились в ангажированных и пышащих злобой двухгрошовых колумнистов по найму, прославляющих либерализм, на которых ссылаться неприлично.

На кого же тогда прилично? Отвечу: на Романа Трахтенберга. То, что это существо отбросило копыта, многих в России повергло в шок. Почему, любопытно? 41 год – почтенный возраст в современной России, ведь у нас потолок мужской жизни 57 лет, то есть этот оранжевовласый мешок с испражнениями умер в пору почтенной старости. Удивила пришедших проститься с окурком, оставшимся от известного популярного радиоведущего, не ранняя смерть матерщиника и известного своей похабщиной фрика, но сам факт его смерти.

Роман Трахтенберг не мог умереть. То, что произошло, стало настоящей сенсацией (или научным открытием). Ведь это был самый настоящий бес. Бес в плоти и крови, с кривой пахабной рожей, с визгливо-шуршащим голоском, с типично бесовской прической стиля «оранжевый шиш» (так располагаются волосы бесов на большинстве канонических изоражений Страшного Суда – они трепещут адского огня и волосы становятся дыбом – вот и получается «шиш»), с маленькими злыми глазками, будто проковыренными в иной менее почтенной, чем лицо, части тела, с жирным волосатым животом.

Бес – обезьяна ангела; его задача – занижать ангельские мотивы, имитируя их мутной сумеречной возней. Трахтенберг именно этим и занимался – он поставил своей целью воплотить в жизнь метафору «бесовской текстуры», выработанную высокобровыми постмодернистами (Делезом, например, который сам «дал беса» сиганув из окна, будто инсценируя злой афоризм Ницше – «вы хотите изгнать из себя бесов, не боитесь сами превратиться в свиней?!» - евангельских свиней, прыгнувши с обрыва в море).

Казалось, бес пришел всерьез и надолго – любимец скотов-олигархов и почтенных теток с баулами, напевающих, возвращаясь с базара, «Голубую Луну» Бориса Моисеева и какого-то еще урода с трубой и такой же фамилией. Но вот хлоп – как пол-стакана – и беса не стало, жирная тушка сыро подгнивает в могиле. Всем урок, который, увы, никто не извлечет.

Сам Трахтенберг подчеривал, что его фамилия на идише означает «мыслящая гора», а отнюдь не гора дерьма и не то, что его слушатели (дурно воспитаные), глядя на его сальную морду, могли бы подумать. Это укор всем «мыслящим», выведение их на чистую воду.

Трахтенберг – это предел реализованного постмодерна, не задуманного, но именно реализованного, воплощенного в действительность. Это бес, обретший плоть. То, о чем писали Сорокин и Пелевин, того, кого рисовали художники-концептуалисты – уже родилось и, ах, умерло. Если мы посмотрим на корректного и аккуратного Марата Гельмана, члена Общественной Палаты и респекатбельного галерейщика-политтехнолога, то прищурившись, мы сможем удиветь в нем Трахтенберга или Тину Канделаки – эту феминоидную паредру известного радиоведущего. Поскреби Гельмана, найдешь Трахтенберга.

Либо – Марат Александрович, отшатнитесь, и переходите на нашу сторону – чтобы и подозрений не осталось и щуриться не надо было бы! Из жизни ушел (видимо) уважаемый член Общественной палаты; чего-то важного лишились многие – Костантин Эрнст, Олег Добродеев, Роман (тоже Роман! – «помни о смерти», Роман) Абрамович, отпал кусок плоти с холеного тела Михаила Прохорова и сгнил на лету, что-то беспричинно зачесалось у Ксении Собчак, Михаил Швыдкой посмотрел на себя в зеркало и не узнал своего лица… Его больше нет с нами. Это необходимо осмыслить.

Смерть беса. Радоваться или горевать? Он, правда, не претендовал на вечность, – это прерогатива иных персонажей, – но и смерти у него не должно было бы быть. Юмористы не умирают, они все уходят в свое змеиное хихиканье. Покойный Бодрийяр забавлялся с фразой – «испустить дух» - так проколотая шина выпускает воздух. Роман Трахтенберг лопнул, как лопается трест. Это трест, куда входит определенная часть современной России. Не стройте иллюзий, он умер за вас. Или вы думаете, что будете жить всегда?

В этом-то весь вопрос: кого бы вы хотели встретить по ту сторону могильной ямки? И если вы не хотите встретиться с ним, чтобы прослушать новый скабрезный анекдот про вышедшие из-под контроля половые органы, то лучше бы вам одуматься. Смерть беса – сумерки недотыкомок – хороший горизонт для того, чтобы прийти в себя и отшатнуться с омерзением от того, что нам показывают и рассказывают. Это очень больной нарратив. Эти - осцилляции «около ноля», когда все кончилось, но кто-то еще на гаснущем экране продолжает по инерции развлекать нас, пытаясь отвлечь от неминуемого и давая всем своим сытым, откормленным, самоуверенным видом понять – «все еще не…», «еще не…».

Бес умер – значит «уже», «же да».